Зоя Александровна Блюмина

2 февраля 2008 года ушла из жизни ЗОЯ АЛЕКСАНДРОВНА БЛЮМИНА – один из легендарных московских педагогов-словесников. Зоя Александровна начала
преподавать в 1949 в 46 мужской средней школе Фрунзенского района. Затем была учеба в аспирантуре, работа в ИМЛИ. Зое Александровне прочили блестящую научную карьеру, но она выбрала школу. На рубеже 60-х–70-х годов она преподавала в знаменитой Второй школе, затем в школе №56. В 1985 году Зоя Александровна пришла в школу №57 и работала в ней до 2000 года. Но и после выхода на пенсию она продолжала вести домашние семинары для учителей.

Она была основателем гуманитарных классов 57-й и вела в них русский язык и литературу. Параллельно она преподавала в математических и общеобразовательных классах. В годы перестройки она – одна из первых в стране – начала разрабатывать новую авторскую программу литературного образования, на которую перешли многие школы в разных городах. Интервью с З.А. Блюминой, ее статьи и работы ее учеников не раз публиковались на страницах газет «Русский язык» и «Литература».

1 мая Зое Александровне исполнилось бы 84 года. К дню ее рождения публикуем воспоминания ее учеников. Зоя Александровна Блюмина пришла в 57 школу в 1985 году. Гуманитарных классов тогда еще не было. Мы были 10 «Б», класс математический. Для нас этот год был выпускной. Наш классный руководитель, БП, грозился:
— Приведу в школу Зою Александровну. Узнаете, что такое настоящий учитель литературы. Мы сказали:
— Уже знаем Марину Михайловну.
Молодая учительница Букина М. М. ставила двойки с тройками за стандартную «птичью» речь из учебника и учила читать энциклопедистов, о которых мы понятия не имели. БП ответил:
— Марина Михайловна — это еще цветочки.
(Вскоре они с Букиной поженились.)
По-видимому, в самом деле он ее и привел: когда-то они работали вместе.

С первого дня знакомства она от нас была в ужасе. Мы не знали, кто такой Надсон. (З. А., кажется, не слишком любила Надсона, ее возмущало отсутствие какого бы то ни было представления о литературном процессе: у нас в головах вместо исторической перспективы был в лучшем случае полуразрушенный пантеон.) Мы вообще мало что знали. Теперь в 57 школе принято думать, что гуманитарии — это такие люди, которые читают толстые книжки, а матшкольники — такие люди, которые решают много задач (говоря это, яцитирую слово в слово одного из преподавателей). Тогда думали иначе. Считалось, что все люди читают толстые книжки, а если школьник их не читает, значит, его учителя и родители сделали что-то не так.

Можно сказать, что Зою Александровну потрясло наше невежество. Она говорила:
— Вы же маткласс. Бывает, что вы дома берете в руки книжку?
Или:
— Почему у вас проблемы с терминологией? Почему, когда вам задают простые вопросы из сферы общей культуры, вы стоите и смотрите на меня, открыв рот? Фридман, что такое символизм? (Тогда об этом не говорилось в учебнике.)
Я встала, открыла рот и посмотрела на З. А. Потом сказала:
— Это у декадентов… когда одно слово всегда означает… означает другое… Например, Бальмонт… Брюсов…
— «Бальмонт» всегда означает «Брюсов»? — уточнила З. А.
Под дружный хохот я, покраснев, возразила:
— Нет, это обычно не слово, а сочетание слов!

Сидевшие за первой партой уверяли, что в таких случаях губы З. А. артикулировали нецензурное. Скорее всего, так и было: ей случалось сказать это вслух. Еще она ломала линейки. Школьник N. списал домашнее сочинение из предисловия к какой-то книге. З. А. сказала, вертя в руках угольник, поднятый с чьей-то парты:
— Переписать слово в слово почти десять листов — титанический труд, как вам себя не жалко? N., что такое рефрен?
Он не знал, конечно.
— В твоем сочинении, N., это слово встречается на каждой странице! Повторюсь: что такое рефрен? — От угольника остались две половинки.

Вот, воспоминание не мое, из письма: школьница Юлька З. на уроке читала спрятанных под партой «Братьев Карамазовых». З. А., уже совсем приготовившисьсделать ей замечание, вдруг смотрит на обложку, расплывается в улыбке и произносит: «Читай-читай. Не буду говорить, чем кончилось».

З. А. картавила по-вельможному, ревниво относилась к своим находкам и излюбленным темам, была злопамятна, горда и великодушна. Хитрые школьники из младших классов догадались, как, ничего не делая, жить у нее в отличниках: нужно вставить в сочинение ее собственную мысль из тех, что ей дороги — она не заметит прямого плагиата и очень обрадуется единомышленнику (или же, если плагиат очевиден, вообразит, будто школьники хорошо усвоили материал). Диссертация ее, защищенная давно когда-то, была о второстепенных поэтах XIX века, но об этом мы немного услышали: курс десятого класса
был посвящен советской литературе. Это значило: Горький, Маяковский, Есенин, Шолохов, Фадеев, Константин Симонов. Но и Блок тоже, потому что он сочинил революционную поэму «Двенадцать», а вот Брюсова не было почему-то в официальном курсе. З. А. и советскими поэтами старалась интересоваться, выискивала хорошие стихи у Эдуарда Межирова (они и правда есть, только мало); Маяковского не любила, но с какой-то филологической вежливостью рассказывала о нем — так, что поклонники его полюбили его еще больше.

Меня она не жаловала вначале, говорила: «Энтов и Фридман — это салон!» — что в данном случае следует читать как грубое ругательство, мы выпендривались. Позже как-то полюбила (и меня, и одноклассника Энтова), и даже вполне незаслуженно спасла меня на экзамене. (Беспристрастность
не была в числе ее добродетелей, от чего были и пострадавшие, не слишком сильно, но не менее несправедливо.) Это было так. Я писала сочинения
быстро и вышла из аудитории раньше. Оказалось, что коридор полон родителей (но не моих). Совершенно непонятно, что они тут делали — видимо, стояли и волновались. Вышел кто-то еще, мы стали что-то писать по слову (такая игра: каждый из участников пишет слово по очереди, получается пьеса (обычно
трагедия), басня или мадригал, ужасающего качества).

Внезапно дверь распахнулась так, как будто привратник вот-вот стукнет алебардой и начнет выкрикивать титулы. Вышла Зоя Александровна, огромная, в ярости. Она направилась ко мне большими шагами, взяла меня за воротник и хотела душить. Она сказала: «Я тебя сейчас убью,» — я спросила:
«Что-нибудь случилось?» З. А. заскрежетала зубами, кажется. Родители нас окружили, наверное, надеялись задать ей вопросы о том, как идет экзамен, но боялись. З. А. приподняла меня за шиворот над полом и спросила: «Кто отправил Пушкина в ссылку?» Тут у меня потемнело в глазах, и я ясно увидела страничку беловика, гдепочему-то значилось: «Александр III Романов отправил Пушкина…» — «Кто? Который государь?» — не отпускала меня З. А., требуя ответа. Я с трудом пропищала: «Николай второй!» З. А. уронила меня на пол, всплеснула руками и отчаянно выругалась. Одноклассники
хохотали, а родители — нет. (В черновике стоял нужный Александр; может быть, это позволило не снижать оценку, но риск некоторый был. У нас было два медалиста, а в таких случаях журналы и экзаменационные материалы проверяет особая комиссия.)

Человека очень трудно научить тому, чего он не знает. Это способность магическая, если это вообще возможно — и уж точно она не всегда работает. Казалось бы, любой учитель чему-то учит, но на самом деле случаи, когда человек в своей жизни узнал от кого-то другого что-то по-настоящему новое, можно пересчитать по пальцам. Эти случаи и вспоминаются, как открытия: тебе дали возможность увидеть новый географический объект, реку или море, раньше его не было на твоей карте, а теперь есть. Дальнейшее счастливое исследование этого объекта уже происходит само собой. Вот так было у меня с литературоведением, и случилось как раз в школе в последний год.

Сейчас очень многие люди вспоминают уроки З. А.; оказывается, что она помогла выбрать свой путь государственным чиновникам, журналистам, которых
приглашают в администрацию президента, — вне всякого сомнения, это они пишут искренно. Другое дело, что мне, например, страшно себе представить,
как это прокомментировала бы сама Зоя Александровна. Тем более не уверена, что у нее нашлось бы для меня доброе слово, разве за детский журнал — но тут хуже, что больше некому вовремя поднять над полом за шиворот.

Зоя Александровна, не знаю, говорили ли Вам, что Вы Прекрасная Дама. Я Вас люблю.
Юля Фридман, выпуск 1986 г.

И мне Зоя поставила «профессиональный голос», и это был голос … математика 1985 год. До первого телемоста ССCР – США остается год, до избрания академика Сахарова народным депутатом – 3 года, до развала СССР и запрета КПСС (вдумайтесь – фантастика!!!) – шесть с половиной лет. Но мы ничего этого нет знаем. Мы знаем лишь об антиалкогольном указе и прикидываем, как же все-таки провести последний звонок и выпускной вечер в столь невыносимых условиях. Да еще заранее начинаем оплакивать потерянные студенческие годы, о которых так мечтали. Мы – это выпускной класс
средней школы №56. Классный руководитель и учитель литературы – Блюмина Зоя Александровна.Я прекрасно отдаю себе отчет, что 2-я и 57-я мат. школы – явления, как минимум, московского, а то и национального масштаба. 56-я к категории таких феноменов, конечно, не относится, но во времена Зои…. Достаточно сказать, что в нашем 10 «Б» трое (и я в том числе) брали первые места на московской олимпиаде по литературе. Это в обычной-то
школе!

Так уж получилось, что вокруг Зои собралась стайка, кутузовско-филевско-кунцевской шпаны, безумно ей преданной и, может быть, чуть-чуть талантливой. Помню свои ощущения весны 1985 года – это чувство избранности и элитарности. Перед тобою открыт весь мир! Вопрос один – куда поступать. Собственно, варианта у меня было два – на физтех, учиться физике, или на филфак МГУ. Такие у меня были интересы. Я наивно полагал, что меня ждут там везде с распростертыми объятиями, и мои ожидания, подогревались грамотами с городских и физтеховских олимпиад, а так же «комплексом полноценности», который Зоя так искусно вкладывала в тех, кого любила. Это я сейчас понимаю, что вполне мог провалиться, но тогда – сомнений не было. Вот с этим-то
вопросом я и пошел к Зое. Честно говоря, я немного поеживался и между лопатками пробегал неприятный холодок – а вдруг будет взрыв, типа: – «Какая физика! Я учила тебя литературе, предатель, изменник…» ну и т.д. Ну да ладно, авось пронесет… вообще-то Зоя – баба с понятиями…хотя и крута иной раз. А теперь, представьте, как меня ошеломил Зоин ответ:
— Иди-ка, дружок, учись математике (!!!???)
Система аргументов была убийственна:
— Во-первых, ты – холерик и антисоветская сволочь, и на филфаке МГУ имеешь все шансы вылететь из комсомола, института и т.д. со всеми вытекающими последствиями. Там не будет Зои, которая тебя прикрывает перед директором.
— Во-вторых, я не знаю еще ни одного литератора, хобби которого – математика, но знаю изрядное количество математиков, хобби которых — сочинительство. Любишь писать – пиши на здоровье, сменятся времена и система – меняй профессию, но сейчас получи ту, которая позволит тебе выживать.
— И, последнее, самое главное – убери подальше в стол на долгие времена все свои грамоты, кроме одной — с олимпиады по математике. Что там у тебя? Сопливое второе место по району? Писать я тебя худо-бедно научила, а теперь – иди, дружок, учись математике.

К физичке с тем же вопросом я, конечно, не пошел. Я ворочался ночами и искал брешь в системе аргументов. Я не любил математику. Я любил физику и литературу. Зачем заниматься тем, что не любишь? Но бреши не было. В результате, я подал документы на самый, извиняюсь, на тот момент раздолбайский из физико-математических факультетов МГУ – ВМиК, куда благополучно поступил и который, не без приключений, закончил.
Такие дела…

Теперь, когда я вижу перед собой чистый лист бумаги, я радостно понимаю, что могу связно изложить на нем свои мысли на двух прекрасных языках – языке вербального общения и языке математических выражений.

Прощаться с Зоей из «кутузовской стайки» нашего выпуска пришло 8 человек. И думаю, что все мы во время траурной церемонии еще раз отчетливо ощутили, что встреча с нейбыла для нас, в сущности, балбесов, большим и незаслуженным счастьем. Просто – повезло.

Илья Сафонов

© 2015 Sofarider Inc. All rights reserved. WordPress theme by Dameer DJ.